Маршалл Маклюэн – философ и исследователь медиа

Как не устареть, пока мы думаем о массмедиа

Электрификация страны как медийный проект

В теоретической литературе проблема медиа освещается настолько по-разному, что зачастую даже сложно поместить в одно поле людей, которые занимаются этим предметом исследования. Общее понимание заключается в том, что медиа – это «новые медиа», появившиеся не так давно. Конечно же есть и те, кто пытается писать историю медиа начиная с античности, делая акцент на том, что средства коммуникации существовали всегда. Однако ни в античности, ни даже в XVIII веке не было медиа в том понимании, в каком оно сложилось сегодня. Что же такое медиа?

Прежде всего, медиа – это то, что существует только во множественном числе. То есть медиа всегда множество неразделимых средств коммуникации, некая коммуникативная среда, из которой невозможно выделить отдельное средство («медиум»). И это напрямую связано с тем, что, говоря о медиа, мы всегда имеем в виду массмедиа. Если мы описываем коммуникацию одного человека с другим, то это к медиа отношения не имеет. Даже если теория концентрируется на средствах коммуникации между многими индивидами, то это все еще не теория медиа. Железная дорога или телефонная связь – вот те вещи, которые уже можно назвать медийными. Но таковыми они становятся только тогда, когда проблема индивида перестает иметь значение, когда эти средства коммуникации становятся некоторой сферой существования общности. Или, например, электричество. Оно куда ближе к современным медиа, чем телефон или телеграф. Потому что наличие электричества в современном мире создает ситуацию «ночного сообщества», которое напрямую связано с жизнью города. Электричество связывает людей в новые общности. И в этом смысле проект ленинской электрификации всей страны – это медийный проект, который делает людей соучастниками некоего глобального процесса. В этом же ряду стоит кинематограф – одно из первых таких пограничых технических средств, которое уже не является только средством: оно включает в себя все, и то, что было до него – фотографию, электричество, связь между людьми, и то, что реализуется в будущем – телевидение и интернет.

Мы говорили о том, что четкого определения медиа не существует. Но возможно говорить о том, чем медиа не являются. Например, часто говорят о революционной роли изобретения печатного станка, ссылаясь при этом на книгу Маршалла Маклюэна «Галактика Гутенберга». Если мы пытаемся выделить события, которые меняют систему отношений между людьми и само пространство коммуникации, то нам важно понимать, что маклюэновская мифология печатного станка возникла спустя столетия после его изобретения. В отличие, кстати, от мифологии первого киносеанса, которая возникла моментально. Появление печатного станка воспринималось современниками вполне естественно, он просто позволял оснастить то, что было до этого  оснащено хуже: появилось важное техническое средство, позволявшее увеличить тиражи изданий, прежде всего религиозных, в которых в эпоху Реформации была острая необходимость. В этом смысле даже изобретение печатной машинки – при уже существующем печатном станке – выглядит радикальнее, чем станок Гутенберга, поскольку обладает большей силой деиндивидуализации автора текста. Маклюэну было важно разглядеть в изобретении печатного станка метафору современности. И не надо забывать, что для него это – всего лишь метафора.

Медиа – это хорошо или плохо?

Многим кажется, что массмедиа – это ужасно. И можно понять, почему. Сама эта система – деиндивидуализирующая. Прежде в культуре имелось четкое разграничение профессионалов и непрофессионалов: например, был художник и его средством выражения были живопись или скульптура, был музыкант и его средства исполнения музыки, – и было понятно, что профессионал связан с определенной техникой, которой он владеет.

А средства массмедиа – не вполне техника. Конечно, они очень тесно связаны с новейшими технологиями, как тот же кинематограф или интернет. Но эти технологии порождают систему образов, которая становится для людей своеобразной средой обитания, т.е. в большей степени «природой», чем «техникой». Никому из потребителей не важно, как устроены эти «механизмы» по производству образов, но к самим этим образам сегодня причастны мы все. Ты можешь не смотреть телевизор, не слушать радио, не интересоваться тем, что пишут на интернет-форумах, но это все равно приходит к тебе окольным путем, потому что это часть среды, в которой мы обитаем. И надо быть радикальным отшельником, чтобы быть причастным к ней минимально (заметьте: я не говорю «непричастным»).

Естественно, возможности медиа сразу же начинает осваивать политика. Именно об этом говорит Вальтер Беньямин, отмечая «эстетизацию политики» в нацистской Германии и «политизацию эстетики» в СССР. Эстетика связана с инидивуальным восприятием. А медиа ориентированы на массовое восприятие, и сегодня мы до сих пор еще слабо понимаем, что собой представляет такой субъект восприятия как масса. Ясно одно: массовое восприятие принципиально отлично от практик индивидуального восприятия. Мы можем сколько угодно говорить «я смотрю кино», «я смотрю телевизор», – но индивидуальное ли это «смотрение»? Кино – то средство, которое изменило сам наш способ восприятия. Для него общность восприятия важнее того, что мы воспринимаем. Индивидуальный перцептивный аппарат становится неважным, а важными оказываются образы памяти, аффекты, которые заполняют пространство нашего общего существования.

Когда мы погружены в сферу медиа, в это пространство коммуникативных связей, мы никогда не знаем, с кем и с чем мы коммуницируем. Не потому, что все эти связи анонимны, а потому что сама коммуникация в этом пространстве важнее того, кто адресат и адресант посылаемых сообщений. Некая «тяжесть» коммуникации, ее гравитация есть, а повод для нее или ее смысл могут быть ничтожными.

Мы живем в мире образов, которые никому не принадлежат. И пространство интернета лучше всего это демонстрирует. Можем ли мы найти какие-то приблизительные аналогии? Мне кажется, ближе всего к медиа то, что понималось раньше как «мысль». Мысль не принадлежит мне, потому что она должна быть подарена другому. Если я ее не выскажу, она не будет существовать. Если ее не возьмет кто-то другой, она не выполнит своей функции. Медиа действуют по такому же принципу: с большой скоростью передают массу всякой «ерунды», значение которой сводится к тому, что она передается в дар. Ничтожный «дар ерунды» здесь важнее сохранения ценностей и иерархий. Можно сказать, что медиа – это дар образов. И я, вслед за Жилем Делезом, склонен интерпретировать эти образы как знаки, которые даны нам вне культуры. Ведь у животных есть знаки, хотя культура у них отсутствует? Метки, которые они оставляют, запахи, которые они чувствуют и с помощью которых обозначают границы своей территории. И этот «ареальный» (от биологического понятия «ареал обитания») способ существования оказывается ближе к нашему восприятию не только кино, но и мира, который вокруг нас становится кинематографическим, телевизионным, интернетовским. Все это – ареальные способы существования. И медийные образы отвечают за ареалы наших типов реакций, действий и отношений.

Мы воспринимаем медийные образы не так, как воспринимают знаки культурные существа, потому что эти образы не являются культурными знаками. Они даны нам вне культуры. Медиа возникают в сфере культуры, но используют вне-культурное внутри культуры.

С этой точки зрения трудно говорить о том, хорошо это или плохо, потому что все оппозиции становятся очень двухсмысленными. Я уже говорил об оппозициях культуры и природы, техники и природы. Но есть еще оппозиция «истина – ложь». И в сфере массмедиа истины не существует.

Попробую пояснить все это на примере. Почему вампир – один из самых популярных персонажей кинематографа? На мой взгляд, в этом образе воплощается то, как действует – сама про себя этого не понимая – медийная сфера. Она действует по тому же принципу, по которому вампир находит себе жертву.

Можно рассматривать образ вампира в рамках привычной логики репрезентации. В этой логике вампир безопасен, поскольку он всего лишь изображение ужаса. Но можно его рассматривать не как персонажа, а как воплощение некой иной логики взаимодействия. И тогда популярность вампира окажется симптомом нашей всеобщей причастности к тому способу коммуникации, который мы с позиций культуры и ее ценностей считаем «плохим»: укус – заражение – эпидемия – смерть. Все это крайне негативно… Но, с другой стороны, и крайне привлекательно. В психоанализе это называется «негативным удовольствием».

И этот момент свидетельствует о тайной близости нам другой, подспудной логики, с которой мы еще не совладали. Это не логика познания, представления, получения инфомации, а логика коммуникации. Почему коммуникации? Вампир осуществляет коммуникацию с другим через смертельный укус. Для него смерть – способ коммуникации. Но смерть ли это? Ведь укушенный вампиром оказывается если не вечно живым, то уж точно не-мертвым (Un-dead, как пишет Брэм Стокер). Ты не умираешь, а оказываешься в вечной маете бессмертия, бесконечности жизни.

С рациональной точки зрения понять эту логику трудно. Но она становится понятна, когда мы начинаем говорить в «логике эпидемии». Страх перед эпидемией, страх оказаться зараженным означает, что мы связаны друг с другом теми связями, которые не контролируем, не хотим признавать, которых боимся. Это уже модель общности, но – негативная. Сообщество, которое возникает в логике эпидемии (а медиа – это всегда актуализация определенных сообществ), действует по модели коммуникации с тем, с кем я не хочу коммуницировать. Будучи телезрителем, я обречен на «укус» и, возможно, «вечную жизнь» вампира. Или, например (если уйти от вампирской метафорики), на дурной вкус телезрителя. Но в этом «дурном», отторгаемом нами от себя, есть нечто притягательное, из-за чего мы и вступаем в коммуникацию. Массмедиа – это то, что актуализирует все эти связи. Когда я смотрю передачу Андрея Малахова, у меня возникает отвращение: и сам он ужасен, и все остальные говорят какую-то чушь… но оторваться от этого зрелища я не могу. Все говорят: да ты что! Переключи, ты же свободен, ты индивид! А я не могу, это зрелище меня заражает, как в биологической среде удав гипнотизирует (фасцинирует) кролика, и тот сам идет прямо ему в рот. Это почти такая же метафора, как вампир.

Сразу появляются оценки этого явления как чего-то плохого, негативного: мол, нами манипулируют. Но я далек от таких суждений. Мне кажется, это иной способ отношений, который надо осваивать, и если мы видим в нем угрозу, то мы просто находимся в другом историческом времени. Мы не должны видеть в этом угрозу, а должны понять, что так сегодня функционирует коммуникационная среда. А другой среды у нас нет. У нас больше нет среды «естественного» человеческого общения. Она вся опосредована массмедиа.

Поэтому, возвращаясь к началу, у нас нет возможности четко определить, что такое медиа, потом что медиа не могут быть определены в том языке рациональности, в котором определялся некий объект. Медиа – это не «что», а «нечто». Медиа – это то, как мы должны мыслить, но еще не можем. Наш аппарат коммуникации уже вовлечен в это, а мысль этому еще не соответствует.

Для понимания медиа нужны другие скорости мышления

Фигура «эксперта по медиа» сама по себе смешна. Если такие и появятся, то они будут консультировать бизнес. А то понимание, которое я пытаюсь здесь представить, находится за рамками профессиональной экспертизы. Ученый-гуманитарий вынужден делать медиа предметом анализа, а я говорю о том, что мы от них не свободны. Это ближе к психоанализу, который не является наукой в позитивистском смысле. Это чистый вымысел, который навязывается больному не для того, чтобы он исцелился, а для того чтобы принял свой невроз.

Можно ли создать группу ученых, которая лгала бы миру о том, чем они занимаются? Если можно, то это и будет ситуация экспертов по медиа. В принципе они уже существуют – это работающие журналисты, действующие политики. Эксперты по медиа – это те, кто ежедневно доказывает нам, что правды нет.

К сожалению, мы не можем понять массмедиа в рамках той картины мира, которая сложилась в эпоху модерна и до сих пор накрепко сидит в нас. Хотя есть уже другие практики анализа. Но я считаю, что логика бессубъектного мышления, мышления  коллективностями, множественностями, которую мы находим у Жиля Делеза или Антонио Негри, приближает нас к медиа больше, нежели традиционные способы понимания.

Когда мы пытаемся анализировать кино, телевидение или интернет в качестве объектов, постоянно происходит одно и то же: объект меняется быстрее, чем формулируется наше высказывание о нем. Для меня очевидно – и медиа это прекрасно показывают, – что в тот момент, когда мы думаем о медиа, мы уже «устареваем». Поэтому наши средства анализа должны быть другими. Они должны быть максимально динамичными. Мы должны перестать быть «профессионалами анализа». Мы должны совершать фантазийные действия – почти как Маклюэн с его метафорами. То есть мы должны действовать не в логике «поиска истинного», а в логиках «ложного». Логика «ложного» – это сложный инструмент, в работе которого есть свои принципы. Важно, что в этом «ложном» нет ничего дурного. Эти способы мышления не сейчас открыли, их постулировал Ницше, когда говорил, что мы должны быть честными, чтобы не умереть перед лицом истины. А быть честным – значит признавать, что твои средства неадекватны. Надо отвечать на скорость, на вызовы времени. Нужно понять, в чем состоят те силы медиа, которые сильнее языка высказываний, аналитических суждений и даже суждений моральных и религиозных. Медиа несут в себе высказывания, которые устроены по другим законам (законам фасцинации, «заражения», коммуникации без коммуницирующих, сообщества без общности). Все эти странные логики требуют развития, и тогда у нас будет аппарат, который позволит что-то понять. Этот аппарат постепенно складывается в языка психоанализа, в современном марксизме, в теоретических опытах Бергсона,  в философской практике Делеза. И этот список можно продолжить.

Наука и медиа

У нас нет науки о медиа. Скорее, есть медиа, которые меняют наши представления о науке. Наука сегодня медийна. И другой она уже быть не может. Когда возникает физика микрочастиц, которые эмпирически не установимы, когда возникает принцип неопределенности Гейзенберга или модель атома Бора – тут уже трудно говорить о науке. Это своего рода удобная модель описания, которая не имеет для себя никакого иного подтверждения, кроме как согласие сообщества ученых. Точно так же мы не можем доказать истинность системы Коперника. Это просто удобство описания движения планет, но не более того. Мы легко можем утверждать, что мир вращается вокруг нашей сахарницы, – в этом случае у нас просто изменится система отчета (таков принцип относительности Маха). Психоанализ хитрее, он говорит, что мы постоянно должны лгать, чтобы жить с нашими воспоминаниями. И для того чтобы легализовать эту ложь, – которая прорывается во всех наших высказываниях, ошибках, оговорках, в рассказах о самих себе, которая проявляется в наших снах, – нам нужен психоаналитик. Именно он помогает нам скорректировать наши воспоминания и позволяет, наконец, рассказать ту «правильную» непристойную историю о себе, в которой невроз (ложь самому себе) перестанет нас угнетать. В этом смысле медиа, конечно, всегда на стороне непристойности.

Конечно, трудно реагировать на изменения, особенно ценностные. Тебя всю жизнь учили писать рукой, а теперь говорят, что писать можно только ухом. Так, нам кажется, что у нас есть некий язык описания реальности, а пользоваться им, увы, нельзя. Привычно, хочется, – а нельзя. Руками трогать – нельзя. Вот аналитическая философия говорит, что у нас есть руки, есть язык… Надо лишь правильно ими пользоваться А руки бессильны, и язык заражен. Образы, которые породила медиасфера, находятся вне языка, и с ними нужно как-то иметь дело. Ценность таких теоретиков, как Делез и Гваттари, Лиотар, Деррида, Джеймисон и многих других, именно в том, что они дают нам необходимые подсказки, создают инструменты для анализа этого совершенно нового мира.

kultmag.org/article/47