Маршалл Маклюэн – философ и исследователь медиа

Ультракороткая история медиа

Слегка перефразируя сэра Карла Поппера, можно сказать, что есть три мира: мир тел, мир духа и мир медиа. Естественные на­уки занимаются телами, науки о духе интерпретируют произве­дения, а наука о медиа изучает воздействия медиа. Эти воздей­ствия трудно понять по двум причинам. Во-первых, медиум в противоположность инструменту не просто делает то, что чело­век от него хочет, – он оказывает также обратное воздействие. Во-вторых, значение одного медиума можно понять только в его взаимодействии с другими медиа. Единство медиа – исходная данность.

Если предмет нам непонятен, полезно обратиться к истории его возникновения. Историю медиа можно разделить на этапы согласно смене господствующих образов: сначала – от устной культуры к буквенной, сегодня – от буквенной к цифровой. Уст­ными были родоплеменные культуры, их сменил буквенный мир города. Современное же общество демонстрирует черты новой «устности».

Переход от устной культуры к книжной произошел по двум причинам. С одной стороны, цивилизации требовалась техно­логия сохранения информации, далеко превосходящая память отдельного человека, с другой – большие общества быстро по­няли, что устные продукты недостаточно устойчивы во време­ни. Поэтому новым главным медиумом стало письмо. Но лишь благодаря технике подвижного шрифта Гуттенберга мир при­шел к книге.

В мире книги господствуют поэты и мыслители. Поэтиче­ская сила воображения и рационально обоснованные понятия деклассировали чувственность. Лишь медийные техники XIX столетия, то есть фотография, граммофон и фильм, спасли чувственную данность от абсолютизма книги – впрочем, мож­но прибегнуть к более радикальной формулировке: от абсолю­тизма языка. Тяжкие последствия этого поворота до сих пор сказываются на нашей культуре коммуникации. Цену, которую мы платим за спасение чувственности, точно определил Валь­тер Беньямин: «Почти ничего уже из происходящего не превра­щается в рассказ, почти все становится информацией».

Телевидение, радио и телефон вновь приблизили нас к куль­туре устной коммуникации, сегодня к этому добавились мо­бильные телефоны и аудиокниги. В старой устной традиции информация могла сохраняться, только будучи представленной в виде события. Но это характерно и для подачи информации нынешними СМИ. Нанизывание событий доминирует в ново­стях всего мира точно так же, как у Гомера. И культурная зада­ча телевидения остается той же, что и у античных поэтов: record and preserve – записывай и сохраняй.

Телевидение, радио и телефон не относятся к цифровым ме­диа. Вообще-то мы отделяем классические массмедиа от новых интерактивных медиа не только по техническим признакам. Так, массмедиа достигают стабильности благодаря внутренне­му схематизму, а интерактивные медиа обретают стабильность благодаря обратной связи. Массмедиа делают возможной ми­ровую коммуникацию путем расширения вещания, Интернет делает возможной мировую коммуникацию, связывая отдель­ные миры в сеть.

На закате «галактики Гуттенберга» открывается не только перспектива новой устной культуры, но и перспектива нового цифрового мира. Компьютер знаменует собой медиатехнический прорыв, сопоставимый по своей значимости только с тех­нологией Гуттенберга.

Традиция мышления, открывшая путь в компьютерный мир, ознаменована великими именами философов Гоббса, Па­скаля и Лейбница. Решающий шаг состоял в том, чтобы пред­ставить теорию вещей как теорию знаков. Лейбниц сумел пока­зать, что все возможные числа можно представить двумя циф­рами и что поэтому счет можно механизировать, вычисления могут производиться машинами. Ключ лежал в алгебре. Говоря словами Иоганна Генриха Ламберта, «если удается свести за­дачу из других наук к алгебраической задаче, то от первой мож­но совершенно абстрагироваться, и решение алгебраической за­дачи будет одновременно и решением другой задачи, которая была редуцирована к алгебраической».

Отсюда – проект «универсальных характеристик» Лейбни­ца. Речь шла о том, чтобы каждому предмету посредством алге­браического выражения приписать характеристическое число.

В такой системе характеристических чисел Лейбниц видел но­вый «орган» человечества. Но только в XX веке компьютер смог исполнить эту программу XVII века. На скепсис в отношении результатов больших компьютеров реагируют сегодня по сути той же формулой, которой Лейбниц отвечал тем, кто сомневал­ся в его философских результатах: «Давайте посчитаем, месье!»

Томас Гоббс расколдовал синтаксические связи мышления, связав его с процессом счета: мыслить – значит считать. И то, что правильно в отношении чисел, также правильно в отношении юридических, моральных и политических операций. Джордж Буль последовал путем гоббсовского редукционизма: он проана­лизировал мышление как счетный процесс и воспроизвел его в символическом языке исчисления. Бинарная булева алгебра об­наруживается сегодня как алгебра переключательных функций в процессоре каждого компьютера. Речь идет об исчислении, ис­пользующем только два цифровых символа; его арифметика мо­жет быть полностью сведена к сложению, что снова делает ее вы­водимой из бинарной логики Лейбница. С тех пор складываются и умножаются не только числа, но и предложения.

Нематематикам это трудно понять. Но приблизиться к по­ниманию можно, разобрав центральное понятие компьютер­ного мира – алгоритм. Алгоритмы, по сути, это строгие указа­ния по применению, то есть формальные определения схема­тического процесса. И компьютер не делает ничего другого, кроме как, будучи направляем алгоритмами, сохраняет и пре­образовывает цепи знаков. Как мы видели, уже в XVII веке бы­ло ясно, что такие манипуляции с цепями знаков можно маши­низировать. Поэтому компьютер можно считать конечной точ­кой истории логических формализации.

Таким образом, речь идет о применении правил трансфор­мации сетей знаков. Универсальная «машина Тьюринга», на­званная по имени своего создателя, обрабатывает счетные за­дачи путем последовательных цифровых шагов. Можно ска­зать, что машина Тьюринга сделала предметным понятие алго­ритма. Универсальной она называется потому, что может симу­лировать действие любой цифровой счетной машины.

Для логической традиции от Томаса Гоббса до Алана Тьюрин­га мышление есть счет и поэтому поддается процессу механиза­ции. Однако это мышление действует при помощи последова­тельности команд, то есть следует программе. В конце Второй мировой войны Джону фон Нейману пришло в голову заложить в машину также и программу, в результате чего она была сохра­нена в виде последовательности дуальных чисел в том же храни­лище, что и бинаризированные данные. Эта программная па­мять освободила компьютер от линейного программирования.

Как во времена Гете человечество жило в галактике Гуттен­берга, так мы живем сейчас в галактике Тьюринга. Взглянуть в будущее этого нового медиамира можно, только имея ясное представление об эволюции медиа. Поэтому история медиа -это не антикварная ценность. Ее главные этапы легко опреде­лить. Первое и навсегда фундаментальное достижение медиа – это хранилища данных. Электрификация медиа сделала воз­можной передачу данных – сначала по телеграфу, затем по те­левидению, теперь через Интернет. Компьютер превратил все процессы медиа в счетные процессы; именно это и имеют в ви­ду, говоря о «цифре», то есть о цифровых медиа. И наконец, по­явилась возможность на компьютерной основе интегрировать все медийные процессы на одном и том же уровне выражения. Это и есть мультимедиа.

Решающим достижением в истории медиа является дигитализация. Эволюция цифровых медиа также имеет четкие этапы. Сперва компьютерная революция происходила целиком под зна­ком аппаратов, «хардвера» – это великое время больших машин (mainframe) IBM. Затем вместе с революционной идеей «компь­ютера для каждого» в центр внимания встало программное обес­печение, «софт» (Apple, Microsoft). И наконец, был открыт ком­муникационный потенциал компьютера. Компьютер был понят теперь не только как инструмент или вычисляющая прислуга, но как медиум. Значение компьютера определяется теперь его функцией и местом в системе мировой коммуникации.

История запечатлевается в датах. И даже в этой ультракорот­кой истории медиа нужно назвать хотя бы одну дату: 1977 год. Именно в этом году возник Интернет и на рынок поступил пер­вый компьютер Apple. С тех пор много чего произошло, но это мало что изменило по существу. Можно даже сказать, что с тех пор шаг за шагом, CeBIT за CeBIT, воплощались в техническую действительность предвидения 70-х. Так, место компьютера для каждого занял компьютер, приспособленный к индивиду­альным качествам и интересам пользователя.

Можно и нужно проводить еще более тонкие разделения, например, в связи с историческим развитием пользователь­ской поверхности. В эпоху mainframe IBM компьютер не был проблемой, он был фантастическим изобретением – феноме­ном мира науки с огромной перспективой для промышленно­сти. Проблемой он стал лишь тогда, когда самой известной из всех «гаражных фирм» удалось настолько снизить его цену и размеры, что стало возможным невозможное – компьютер для всех и каждого.

Вдруг оказалось – он у каждого на столе. Это было грехопаде­ние, вкушение от плода древа познания. И началась бесконеч­ная борьба с руководствами пользователя, мучения из-за поле­тевших жестких дисков и раздражение из-за постоянно занятых линий. Постепенно проблема получила собственное красивое имя: дизайн интерфейса. Как организовать место, где встреча­ются человек и компьютер, чтобы не отпугнуть дилетанта?

История компьютерного интерфейса начинается с перфо­карт служащих IBM. Следующим шагом в развитии пользова­тельских поверхностей стали альфанумерические цепи ко­манд. Мышка Дугласа Энгельбарта и Apple Macintosh сделали возможным вызов программ простым кликом по иконке. И на­конец, Apple сумел совершить – благодаря использованию ме­тафоры desktop, то есть поверхности стола, – великий поворот к удобному для пользователя интерфейсу.

Следующий эволюционный шаг дизайна интерфейса ведет в виртуальную реальность. В киберпространстве мы можем об­служивать компьютер путем «естественных» жестов – можно больше не писать программы, а передвигаться в наглядном про­странстве данных. Достаточно указать пальцем руки, одетой в «перчатку данных». Data Glove снова возвела на трон руку – важ­нейший орган ориентации и действия человека. И скоро мы сможем общаться с компьютером, как с цивилизованным чело­веком – посредством произносимых слов.

В начале пути точка соединения человека и машины в ком­пьютере находилась ближе к машине и ее языку. Потом соотно­шение поверхности пользователя и логической глубины про­граммы все больше сдвигалось в пользу дружественной поверх­ности. Таким образом, все более удобная поверхность делала компьютер все менее видимым – и вездесущим. Невидимость компьютера в его вездесущности – важнейшая характеристика наших сегодняшних коммуникационных отношений.

В романе «Гелиополис», написанном в 1949 году, Эрнст Юнгер придумал коммуникационный медиум «фонофор». Это ин­струмент связи каждого с каждым и притом воплощение старо­го идеала бесконечного форума, дающее техническую возмож­ность перманентного заседания; он делает возможным как планетарное народное собрание, так и спонтанный опрос насе­ления. Фонофор заменяет удостоверение личности, часы и компас, через него идут программы всех передатчиков и ин­формация всех новостных агентств, он дает возможность ви­деть сохраненные электромагнитным путем тексты из цент­рального архива и потому работает как газета, библиотека и словарь.

Точно сфантазированный Эрнстом Юнгером фонофор сего­дня стал технической реальностью. После революции в теле­коммуникациях революционизировалась связь на близком рас­стоянии благодаря прежде всего PSDI (Personal Sensory Device Interfaces), то есть переносным сенсорам и компьютеру. Люди носят с собой информацию о себе и своей работе, своих инте­ресах и предпочтениях, которой затем могут автоматически обмениваться с другими.

Компьютер, который носят как платье, выполняющий функцию информационного ассистента, вот направление смены парадигм, определенное прогрессирующей дигитализацией нашей жизни. Из черного ящика компьютер становится предметом одежды и, наконец, имплантатом. Нанотехнологии заботятся о том, чтобы он воспринимался не как инструмент, а скорее как платье или вообще как кожа. Нанобиосенсоры внут­ри тела следят за здоровьем и уровнем стресса. К системе гло­бального позиционирования (GPS) мы давно привыкли. Сей­час идет работа над ее медицинским эквивалентом, обеспечи­вающим постоянное наблюдение биомедицинских параметров человека. Это, впрочем, побочный продукт космических иссле­дований, где уже десятилетиями работают биосовместимые наносенсоры, позволяющие беспрерывно отслеживать состояние здоровья астронавтов.

Может быть, скоро можно будет говорить о разумных сре­дах; это когда микрокомпьютеры внедрятся во все предметы нашей повседневности – в обувь, платья, холодильники, стены комнат. В принципе можно включить в сеть все повседневные объекты, чтобы держать их под контролем. Тогда online будут не только люди, но и артефакты. Это предполагает, что вся на­ша окружающая среда будет пронизана релейными станциями; технология Bluetooth – движение как раз в этом направлении. Сеть, которая является всемирной уже сегодня, стала бы поис­тине вездесущей и именно поэтому невидимой – своего рода дружественной «матрицей».

Соблазнительно было бы встать здесь в позу вдумчивого критика культуры и задать вопрос: зачем? За вопросом скрыва­ется подозрение в том, что техника сама порождает потребно­сти, которые затем стремится удовлетворить. И это правильно: точно так дело и обстоит. Но именно поэтому бессмысленно спрашивать: нужно ли человеку все это? А именно: мобильник, адрес в Интернете, iPod и т. п. То, что зовут духом времени, есть не что иное, как актуальный урок культуры, которая рассказы­вает нам то, чего нам как раз и не хватает.

Мы подошли к вопросу о культурной функции техники. Пу­тем применения технических средств человек всегда мог де­монстрировать свой социальный статус. Сегодня мы можем го­ворить о радикально временном характере выражения статус­ной позиции. Для того чтобы выбить искру общественного признания, человек сегодня должен стать одним из первых по­требителей технической новации. Тех, кто приходит слишком поздно, новая техника ждет уже с обязательным социальным требованием присоединения. Сначала адрес в Интернете был эзотерическим опознавательным знаком секты «хайтек»; сего­дня тот, у кого он отсутствует на визитной карточке, восприни­мается как человек не от мира сего. Ну а тот факт, что моло­дежь 90-х называли поколением @, не нужно даже комменти­ровать.

Медиа – это сцена демонстрации радикальной неодновре­менности. К какому поколению человек относится, сегодня за­висит от того, к какой информационной культуре он принадле­жит. Теперь нет общих медиа. Разные ценностные системы об­служивают разные медиа. Разные информационные миры от­деляют друг от друга демографические, политические и куль­турные границы. Медиапоколения не имеют гомогенной воз­растной или социальной структуры. Раскол «молодежи» – одно из важнейших последствий этого плюрализма.

Прежде всего новые компьютеризированные и сетевые ме­диа создают когнитивную стратификацию, духовное классовое расслоение. На солнечной стороне мировой коммуникации происходит всемирное единение работников духа. И одновре­менно массмедиа предлагают бедным и неумным то, что Рай­монд Кэттелл назвал компенсационной фантазией – вроде телероманов, популярных в фавелах Сан-Паулу.

Все это делает бессмысленным задаваемый критиками куль­туры вопрос: зачем? Так же бессмыслен и второй, часто звуча­щий вопрос: хотим ли мы этого? Единственно разумная пози­ция в отношении новых медиа – та же, что в пари Паскаля: на что ставить – на новые медиа или против них? Очевидно, на медиа. Если мы проиграем, то ничего не теряем. Если выигра­ем, то получаем все. Паскаль, правда, говорил о Боге. Итак, иг­ра идет, ставки сделаны, нам остается лишь следить за беско­нечными возможностями.

Норберт Больц – Азбука медиа