Маршалл Маклюэн – философ и исследователь медиа

Виртуальность как пародия

Далеко не редкостью в наши дни является чрезвычайно быстрая девальвация и деградация столь же стремительно вошедших в моду и обещавших остаться в нашем обиходе надолго новых слов и выражений. К их числу, например, относится словосочетание «постмодерн» (со всеми его грамматическими и лексическими производными), первоначально – более чем удачный термин, чрезвычайно точно характеризующий преемственность двух эпох, эпохи «проекта модерна», по терминологии Ю. Хабермаса, и наследующей ей после краха  последнего современной эпохи, но очень быстро затасканный и замусоленный в писаниях не слишком образованных, но очень бойких на перо представителей СМИ и прочих «экспертов» до уровня протертого до дыр общего места.

Точно такая же участь постигла в последние годы и термин «виртуальность», к середине 90-х гг. уже практически освобожденный от его естественно-научного происхождения и с тех пор функционирующий в качестве основной характеристики той среды и того мира, в которые и в переносном, и в буквальном смысле (иммерсионные технологии) «погружают» человека современные информационные технологии.

С момента создания Жароном Ланье, одним из первых разработчиков аппаратуры «виртуальной реальности», самого термина «ВР» прошло, видимо, достаточно времени для того, чтобы успели развеяться надежды и иллюзии, связанные с появлением в человеческом обиходе этой аудио-визуально-тактильной пародии на реально существующий мир. Оно оказалось достаточным также для того, чтобы  испробовать, насколько словечко «виртуальный» является пригодным для любого вида дискурса, от «виртуальной дипломатии» и «виртуального секса» до пассажей типа: «…так хочется чего-то виртуального, раньше сказали бы идеального». Нечто весьма схожее наблюдается сегодня и в отношении термина «сеть», несмотря на повсеместное развитие сетей электроснабжения и таковых телефонной связи на протяжении XX в. лишь в конце его, в период интенсивного развития инфраструктуры электронных информационно-коммуникационных технологий прочно вошедшего в качестве обиходного словечка в повседневную речь: нынче и международные террористические организации оказываются структурированными по сетевому принципу и использующими методы «сетевого маркетинга», и сетевые магазины повсюду успешно вытесняют с рынка своих не столь ультрасовременно организованных конкурентов и т. п.

Подобного рода положение дел наводит на мысль о том, не является ли столь интенсивная тривиализация данных слов и стремление превратить их в самые что ни на есть общеупотребительные неким симптомом, свидетельствующим о бессознательной, но от этого ничуть не менее настоятельной потребности скрыть нечто, выставив его на самое видное место? Причем скрыть именно от самого себя нечто весьма и весьма нежелательное или даже пугающее?

Пугающим для современного человека вряд ли мог бы стать тот скудный по своим графически-изобразительным возможностям, сравнительно сносный по звучанию и беспомощно аморфный в тактильном отношении дигитальный двойник данной нам в ощущениях действительности, генерируемый аппаратурой «виртуальной реальности», который современные масс-медиа с завидным усердием пытаются выдать за инфернального монстра, грозящего неминуемой гибелью человечеству. Равным образом настолько угрожающей, чтобы от нее открещиваться путем прямо-таки маниакального употребления где ни попадя словечек «виртуальный» и «сеть», вряд ли является особенно ощутимая в случае компьютерных игр и Интернета квазинаркотическая зависимость, совершенно несопоставимая ни по симптомам, ни по последствиям с зависимостью даже от слабых и легализованных наркотиков.

Бессмысленно было бы продолжать дальнейший поиск вредоносных для человека свойств продуцируемого информационно-коммуникационными технологиями «виртуального мира» потому, что вовсе не в них кроется причина столь специфического отношения общественного умонастроения к данному феномену. Здесь мы имеем дело с антропологической функцией информационных технологий, осуществляемой путем экстериоризации, овнешления событий и явлений «внутреннего мира», заставляющей человека по-новому взглянуть на то, что казалось уже хорошо известным.

Именно эта ситуация, на наш взгляд, имеет место в случае двух достаточно заметных в мире информационных технологий и, кстати, почти одновременных (середина 90-х гг.) событий – изобретения аппаратуры «виртуальной реальности» и превращения достаточно элитарного клуба под названием «Интернет» в насчитывающую сотни миллионов пользователей и опутавшую всю планету глобальную компьютерную сеть. И в том и в другом случае речь идет не столько об особенностях той аудио-визуально-тактильной среды, в которую погружает пользователя аппаратура «виртуальной реальности», или конкретных возможностях общения, получения информации, трансакций и т. д., которые предоставляет сегодня Интернет его пользователю, сколько о том необычном ракурсе рассмотрения, казалось бы, достаточно удаленных от сферы информационных технологий проблем, само возникновение которого было спровоцировано именно этими технологическими новшествами. В свою очередь, рассмотрение в едином контексте обоих событий – такового создания аппаратуры «виртуальной реальности» и превращения Интернета в глобальную компьютерную сеть – также обусловлено не только и не столько их принадлежностью к сфере информационных технологий и практически одновременностью; их рядоположенность инициирует и провоцирует сопоставление феномена виртуальной реальности и феномена сети как коррелятивных, продуктивно взаимопроясняющих природу друг друга.

При этом оба явления – и технологически продуцируемая «виртуальная реальность», и глобальная сеть Интернет – утрачивают статус принадлежащих исключительно к сфере техники техногенных явлений и становятся в известном смысле метафорами, позволяющими
хотя бы в общих чертах определить контуры тех реалий культурологического, антропологического и философского порядка, с которыми мы сталкиваемся на рубеже веков.

Термин «метафора» употреблен тут не случайно. Он указывает на то, что в данном случае мы имеем дело с познавательной ситуацией, достаточно радикально отличающейся от традиционной, во всех ее модификациях восходящей к конститутивной для «проекта модерна» субъектно-объектной схеме. Последняя, опиравшаяся, как известно, на принципы оптики, постулировала «ясное и отчетливое» определение предмета в качестве единственно возможного способа его научного исследования. Такого рода определение являлось процедурой изъятия того или иного предмета из обусловливавшей само его существование как такового сложнейшей системы связей, было операцией аналитической атомизации, решительно отсекавшей все виды взаимосвязей и взаимозависимостей, за исключением простейшей каузальной последовательности причины и следствия. 

Результатом такой процедуры становилось повсеместное применение принципа «убить, чтобы понять», превращение всего живого в безжизненный объект, подлежащий последующему «анатомированию» на предмет изучения его строения в «чистом виде», т. е. избавленном
от того назойливого фона бесчисленных коррелятивных взаимосвязей с несметным множеством объектов, который явно мешал проведению лабораторного эксперимента, но который в то же время являлся необходимым условием возможности существования исследуемого объекта как такового.

Выстраиваемая на подобной основе картина мира как совокупности механических законов, приводимых в действие «ясно и точно» установленными, однозначно определенными причинами, имела своим коррелятом и вполне определенный «сенсорный баланс» (М. Маклюэн), присущий ориентированному на нее человеческому существу. Центральное место тут занимало, естественно, зрительное восприятие, дрессуре и дисциплинарному упорядочиванию которого первоначально способствовало изобретение фонетического алфавита, позднее – прямой перспективы в живописи, а впоследствии, с наступлением эры «галактики Гутенберга», – повсеместное распространение линеарного текстового нарратива в качестве «единственно верного» способа восприятия человеком окружающего мира. 

Использование тут принципа линейной последовательности, перехода от предшествующего к последующему в качестве единственно возможного для «нормальной» работы как самого зрительного аппарата, так и того, что принято называть «внутренним взором», вело не только к деформации той части человеческой сенсорики, которой является зрение, но и к дискредитации и атрофированию тех возможностей, которые предоставляют иные органы чувств.

Так, например, человеческим существом с данным «сенсорным балансом» совершенно не использовались те возможности ориентации в окружающем мире, которые предоставляет, по утверждению все того же Маршалла Маклюэна, наш слух, позволяющий в отличие от узкой перспективы ограниченного только одним передним направлением «угла зрения» единовременно воспринимать все происходящее вокруг нас по окружности в 360 градусов. Достаточно очевидно также, что тут не нашел никакого применения потенциал таких каналов чувственного восприятия, как обоняние, осязание и вкус; еще в XVII в. они были дискриминированы Дж. Локком как имеющие дело лишь со «вторичными качествами», т. е. всецело субъективными и не релевантными для процесса познания, ориентированного, конечно же, на постижение объективных, безусловно значимых для всех и каждого «первичных» качеств и свойств предметов и явлений. Столь ограниченное использование сенсорного аппарата человека является несомненным регрессом по сравнению с практикой традиционных культур, где, как правило, все пять чувств бывали равным образом активно задействованы при совершении конститутивных для той или иной разновидности мифологического мироощущения обрядов (напр., мистерий, магических или религиозных ритуалов и т. п.).

Дискредитация гигантской массы данных чувственного опыта в качестве нерелевантных познавательному процессу и потому подлежащих вытеснению на периферию человеческого мировосприятия, в сферу еще не полностью утративших во времена Канта свою  нормативную значимость этики и эстетики, позднее окончательно лишившихся этого своего свойства, сопровождалась, как известно, широко развернутой движением Просвещения кампанией по искоренению всех и всяческих предрассудков, т. е. всего того, что, будучи представленным на «суд разума», не выдерживало процедуры оправдания и легитимации сообразно канонам все той же предельно узко трактуемой рациональности. Тем самым из культуры изымался огромный массив знаний, передаваемых из поколения в поколение изустной или письменной традицией и некогда приобретенных человечеством далеко не в соответствии с или даже вопреки (напр., интуитивным путем, благодаря жизненному опыту и т. п.) тем строгим методологическим принципам, которые были положены в основу познавательного процесса в Новое время. «Очищенное» от своей укорененности в окружающей действительности как на сенсорном уровне (пространственный план), так и на уровне исторической памяти (план временной), человеческой сознание во многом превратилось в небезызвестную «tabula rasa», на которой различным властным структурам в течение стольких столетий чрезвычайно удобно было запечатлевать свои вердикты и ордонансы.

Цит.: Алексеева И.Ю., Сидоров А.Ю. “Информационная эпоха: вызовы человеку”