Маршалл Маклюэн – философ и исследователь медиа

Маклюэн: контексты мифа

В нашей культуре Маршалл Маклюэн присутствует тенью. Его метафоры вошли в повседневный язык, стали элементом классификации мира. Рассуждая об упадке практики чтения в самой читающей стране, кто-нибудь непременно заметит: гибнет галактика Гутенберга... Отправляя письмо по e-mail и тут же получая ответ, припомнит всемирную деревню. И едва ли задумается о том, кто сказал так первым, как, произнося "время – деньги", обычно не вспоминают о Бенджамине Франклине. Лишь немногие знают: "Medium is the Message" – это тоже Маклюэн. Словом, есть некий миф о пророке электронной эры.

История становится мифом вне контекста. Демифологизировать – значит реконструировать контекст. Что же в нем окажется? Во-первых, у пророка академическое прошлое. В 30-е годы канадец Маклюэн (1911-1980) штудировал в Кембридже английскую литературу. Испытал огромное влияние Элиота, ставшего наряду с Джойсом одним из любимейших его писателей и мыслителей. Учился у Ричардса, который был среди основателей "новой критики" и выработал характерные для этой школы принципы тщательного прочтения (close reading). (В Кембридже тогда работал и Ливис, главный редактор журнала "Scrutiny" – одного из ведущих печатных органов "новой критики".) "Новая критика", как известно, акцентировала внимание на текстовом анализе, так что интерес нашего героя к грамматике, риторике и поэтике медиа возник не случайно.

Marshall McLuhan at Cambridge University
Маршалл Маклюэн в Кембриджском университете

"Первичной травмой", стимулировавшей его интерес к массовой культуре, послужил переезд в Америку в конце тех же 30-х. Начав преподавать в университетах США и Канады, Маклюэн обнаружил, что его студенты живут в совершенно ином, нежели студенты Кембриджа, мире – мире комиксов, рекламы и поп-музыки. Мир символов и остроумия, роскошный и похотливый хаос человеческих страстей и объектов желания в "тотемистских медиа" заворожил его. Он стал писать о нем, акцентируя внимание на культурных клише. Пытался работать с этими клише так же, как это делали Элиот в "Бесплодной земле", Паунд в "Песнях" и Джойс в "Улиссе".

Первые годы пребывания в Америке им владела идея героического сопротивления прекрасному новому миру (таков, кстати, настрой его "Механической невесты"). Позже Маклюэн от этого откажется. В той же "Механической невесте" он вспоминает "Низвержение в Мальстрем" Эдгара По, где моряк, попавший в гигантскую водяную воронку, спасается только потому, что отвлекается от своего бедственного положения и постигает закон водоворота.

В Канаде Маклюэн познакомился с работами экономиста и социолога Гарольда Инниса, чье творчество впервые в России представлено на страницах этого номера. Историческая и культурная типология Маклюэна, живописующая картину пожирания одного средства коммуникации другим, во многом навеяна иннисовскими исследованиями. Более того, свою "Галактику Гутенберга" (1962) Маклюэн предлагал рассматривать как комментарий к Иннису.

Маклюэн был неленив, любопытен к "обычным объектам". Он играл с новыми языковыми возможностями медиа, используя их подобно эмотивному, то есть насыщенному множеством дополнительных значений, языку. Фактура его текстов то рождает ассоциации с "Поминками по Финнегану" и "Улиссом", то видится "порождающей грамматикой" теленовостных сериалов, где война, реклама, симфония Моцарта складываются в изменчивые узоры калейдоскопа. Маклюэн был всеяден, включал в свои коллажи все что ни попадя по принципу anything goes: оппозицию "горячих" и "холодных" культур из Леви-Стросса, цитаты из Майстера Экхарта, Юнга и Дьюи, идеи Маркузе о художнике как контркультурной силе. Он писал не только о Гутенберговых прессе и колесе, но и об упадке приватности, проистекающем из стремления знать все, о новой коммунальности, о политике и политиках нового типа, о молодежи, отвергающей великие цели. Традиционного европейского субъекта он представил типографским и индустриальным. Он вел игру имитации и пародии. Кусочки мозаики соединялись через метафору и аналогию. Читающий был локализован внутри предмета исследования.

Маклюэн создал род антропологии, где средство коммуникации не столько техника, сколько метафора и протез. Каждая "ампутация" функции тела и передача ее "средству" ведет к реструктуризации опыта. Любимый им Элиот полагал, что можно изучать общество, обращаясь к тому, как в поэзии выражаются чувства. Маклюэн воспринимал технические экстериоризации человеческих способностей как метафоры: "Все средства коммуникации – действующие метафоры". Как любая метафора, они переописывают мир. Язык медиа, как и язык вербальный, жест, каденция и ритм. Все языки – технологии. Человеку не дано осознать воздействия средства, а потому он смотрит на мир через зеркало заднего вида: новые средства понимаются как продолжение старых, они видимы, но незамечаемы. Лишь художнику дано быть антенной нации. Быть художником – управлять метафорами: "Художник из башни из слоновой кости переходит в башню управления обществом". Маклюэн был сыном своего времени и не мог не разделять верований эпохи.

Он смело пересек границы академического сообщества и вступил в мир медиа. Книга "Галактика Гутенберга" – его последняя университетская публикация, за которую, кстати, ученый получил премию правительства Канады. Маклюэн сотрудничал с художником Паркером и подготовил серию передач о медиа на канадском телевидении. Вместе с другим художником, Фиоре, сделал книгу The Medium is the Massage (1967) – коллаж из печатного текста, репродукций живописи, рекламы и карикатур. Он давал интервью "Плейбою". Был советником по культуре у Никсона и посоветовал тому вместо традиционной предвыборной телеречи сыграть перед камерами ноктюрн Шопена.

На Западе Маклюэна превозносили и критиковали. Он не оставил равнодушным Бодрийяра, Рисмена, Эко. В серии "Современные мастера" о нем вышла написанная Миллером книга (1971 г.). Скажем лишь, что в той же серии изданы биографии Фрейда, Ленина, Ганди, Рассела, Камю и Хайдеггера…

В России о Маклюэне услышали, когда телевизор только приходил в наши дома. Нам возвестили о коммуникационном взрыве, когда компьютеры назывались электронно-вычислительными машинами и занимали несколько комнат. Это было в эпоху исторического материализма, когда цели волновали больше, чем средства. На страницах советских изданий в качестве ритуально-ругательного замелькал термин маклюэнизм. Сердитые и банальные фразы в адрес Маклюэна стали частью советского культурного пейзажа 70-х, а сам объект инвектив быстро превратился в фигуру мифологическую, ибо мало кто его читал. Книговед академик А. Сидоров полемизировал с Маклюэном на страницах "Книжного обозрения", утверждая, что галактика Гутенберга на самом деле есть не галактика, а Вселенная.

Запретный плод был сладок. Маклюэновская культурная типология влекла тем, что, казалось бы, подвергала ритуальному переворачиванию формационную теорию.

Маклюэн вызывал любопытство в контексте советского просвещения еще и отсутствием меланхолического или даже скорбного тона, столь свойственного как традиционалистской, так и либеральной или марксистской критике новых типов культуры. Маклюэна нисколько не волновали утрата ауры и гуманистических идеалов, просветительских иллюзий, равно как проблема отчуждения и одномерности массового человека. Он писал обо всем этом без скорби об утратах. Тогда он казался новым Панглосом, ибо мы сами питали иллюзии относительно истинной культуры. Он выступал учителем нового типа письма о массовом, банальном и низком – без демонизации и страха, но с вниманием к феномену.

Маклюэн не успел написать о компьютерной странице, он не дожил до эпохи Интернета. Но его метафоры оказались встроенными в наш язык говорения о медиа. Как все, что в момент своего появления поражает новизной, со временем они стали банальностью. Но ведь и колесо кто-то изобрел…

Козлова Н.
// Пушкин. 1998. N 5(11).